В больнице

Поскольку операция предстояла достаточно долгая (часа три), то мне ещё в июне сказали, что спинальной анестезией будет не обойтись. Только общая. А у меня при двух общих анестезиях во взрослом возрасте всегда была затруднённая интубация - тут и мой полиартрит (он же и в челюстном суставе есть), и неправильный прикус играют роль. Но выбора у меня не было.

Перед общей анестезией мне сделали под контролем УЗИ блокаду нерва (в нижней части ноги). Делали её под правое колено. Процедура неприятная, что и говорить (физически чувствуешь и тык иглой, и ввод средства, прохождение иглы по нерву, снова  - тык, ввод и т.д.). Но терпимо. Длилось минуты 4-5. Мне сказали, что эта неприятная процедура стоит себя - она гаратирует мне отсутствие болей в течение 8-12 часов после операции. После блокады я перевернулась на спину (в этот момент я глянула на часы на стене - 13:56), с меня сняли маску (кои у нас обязательны в условиях разгула ковида) и надели другую маску - сначала в неё дали кислород, а потом что-то, что отрубило меня на 4 часа.

...Очнулась в послеоперационном зале. Сразу посмотрела на часы :) - 17:58. Такого долгого общего наркоза в моей жизни ещё не было. Меня сразу начало тошнить, о чём я сказала медсестре. Сразу появился лоток и мне стало легче. Хоть я уже почти сутки не ела и много часов не пила, но горькая желчь, видимо, подступила.

***
Я знаю, что всё такое не принято в приличном обществе рассказывать, но когда наступает лихой час и мы оказываемся в беспомощном положении, то все наши физиологические потребности и элементарная гигиена оказываются в зависимости от окружающих нас людей, будь то медицинский персонал или наши близкие. Я уже писала, что в тех больницах, в которых мне довелось провести часть детских лет, было много лежачих детей. И для нас было нормой (но это не должно быть нормой) принести судно подружке и вынести его, если нянечку было не найти в отделении. А бывали смены, когда нянечки и вовсе не было. Медсёстры занимались другими делами - тут уж зависело от медсестры - кто-то и приносил/выносил судно, а кто-то считал, что это не её работа и иди ищи санитарку или неси сама. С тех пор я очень ценю тех, кто делает эту работу, да и любую грязную или неквалифицированную, или просто неприятную работу.
Моему поколению регулярно угрожали участью уборщицы или дворника, если будем плохо учиться.  Но вот что странно - у меня есть знакомые, в то или иное время работавшие таковыми, и никто из них плохо не кончил. Все они - очень хорошие и умные люди. Я, кстати, и сама в возрасте 18 лет работала месяц санитаркой в отделении интенсивной терапии (бесплатно, обязательная практика после 1-го курса медицинского была) и сейчас могу сказать, что это была едва ли не самая моя полезная деятельность в истории моих работ. И очень понятная была эта работа. Поэтому при малейшем намёке в моём присутствии на пренебрежительное отношение к уборщицам, санитаркам, дворникам и проч., намекнувший получает в лоб (словесно, конечно).

***
В течение часа после того, как я очнулась, я находилась в послеоперационном зале. В 19:00 меня повезли на рентген (и тут санитар-красавчик! Но уже другой. Я вот думаю, может, и больницам надо, как пожарным, делать календари с их санитарами и другим персоналом - там столько красивых людей!), а после рентгена вернули в мою обычную палату. Тут меня ещё раз того - в лоток (укачало, пока на рентген катали :)). Но зато сразу после этого жизнь начала налаживаться. Самочувствие резко улучшалось. И вскоре мне предложили первый ужин. От картофельного пюре с ветчиной я отказалась, а творожок и яблочное пюре съела с удовольствием. И морфином дополнила :).



Вечером весело болтала с Наташей и Соней, читала - спать совсем не хотелось до 2 утра, нормально я выспалась днём :).
Обсудили мою распухшую губу (думаю, что это последствие трудной интубации; по ощущениям - как будто долго была прищемлена). Сказала девчонкам, что в следующий раз попрошу, чтобы уж сразу с обеих сторон прищемляли, а то с одной некрасиво как-то :).



Медсёстры заходили каждые 2-3 часа справиться о моём состоянии, принести лекарства, вколоть укол. Или по моему вызову приходили. Во всех  больницах, где мне довелось здесь лежать, есть у кровати такая штучка с кнопочками: вызвать медсестру, включить/выключить свет - большой или прикроватный (плюс внизу кровати, возле пола всегда есть свет - он и спать не мешает, и медсёстрам споткнуться не даёт), закрыть/открыть ставни.



Да и сами кровати как и полагается больничным кроватям - с функциями, отсутствующими у домашних кроватей :). Но матрас домашний лучше!



Часам к 4 утра я почувствовала, что блокада отходит - возвращается чувствительность к пальцам ног, а вместе с ней приходят боли. И началось на 2 дня - боль, парацетамол, морфин, уколы для профилактики флебита, опять боль, парацетамол, морфин... И вот что-то морфин меня плохо берёт. Не знаю, в чём дело. Парацетамол с кодеином, трамадол - совсем другое дело. Но парацетамола с кодеином у них не было, и меня кормили морфином. Правда, при выписке дали рецепт на трамадол. В общем, на вкус и цвет опиаты тоже разные.

Кроме морфина меня и едой кормили. В первый день приносят еду, которую сами решают принести, а на второй день пребывания в больнице уже спрашивают о предпочтениях: обычно дают на выбор из двух, реже трёх, блюд, гарниров, десертов, напитков. Не ресторан, конечно, но вполне съедобно (мне даже много было). Всё несолёное и неперчёное, но соль, перец, сахар прилагаются в пакетиках.

Завтраки примерно такие (здесь мне по ошибке чай принесли, но быстро заменили на кофе):



Обеды такие:







Ужин:



Добрые феи помогали и умыться, и даже помыться, каждый день (!) застилали чистое бельё. Я со второй половины среды начала пользоваться нормальной уборной и умывальником. Меня завозили на коляске в ту комнату, белая дверь от которой видна на фото во вчерашнем посте, а в той комнате - просто рай колясочника (у которого, правда, хотя бы одна нога есть в работе): много поручней и прочих палок-держалок, за которые можно уцепиться или опереться при переносе тела с коляски на горшок или в душ; душ на уровне пола (во Франции такой тип душа называют "итальянским"), сиденье для принятия душа, свободный подъезд к умывальнику на коляске. В общем, дома у меня такого нет и сейчас я всячески приспосабливаюсь к окружающей меня среде, ищу и нахожу решения мелких проблем, о которых здоровый человек даже не догадывается.
Берегите здоровье, цените возможность ходить, гулять и не задумываться о том, каким боком лучше повернуться, заходя на посадку на горшок!

На второй день (в среду) меня навестили Тьерри и Максим. И я им сказала больше не приезжать, т.к. врач ещё утром сказал, что в пятницу мне будут делать перевязку и рентген, и если всё окей, то в пятницу же и отпустят домой.

Ещё меня навещали посланцы-засл(р)анцы с моря:



В пятницу сделали перевязку и рентген и сказали, что могу отбыть домой. Я ответила, что могу отбыть только после 18, а то и 19 часов - муж раньше не сможет за мной приехать. И тогда мне выписали "рецепт" на автомобиль - медицинский, покрываемый Секю (это французский аналог ОМС). Медсёстры сами предложили мне помыться перед отъездом, т.к. дома таких удобств для колясочников нет (если статус колясочника временный). Примерно в полдень за мной пришла высокая красивая молодая женщина (блин, они по красоте и стати, что ли, сотрудников набирают?!), погрузила меня и вещи в коляску, потом перегрузила в автомобиль, и повезла меня 70 км до самой двери в наш дом.



Я отзвонилась домой, приказала широко открывать ворота, барыня едет! В 13:30 была уже пересажена в свою коляску и начала жизнь дома.

У Максима в пятницу были отменены занятия. В ночь с 1 октября на 2 октября по Бретани пронёсся ураган Алекс. Причём нашему департаменту, Морбиану, досталось больше всего. Ураган был ожидаем, и вечером 1 октября префект выпустил указ отменить занятия во всех учебных заведениях. Утром и днём 2 октября было уже тихо, но на дорогах службы разгребали последствия урагана.

Вечером вернулся Тьерри с работы, сходил в аптеку (мне кучу всего напрописывали) и заодно заказал ужин на вынос. Так уж получилось, что такую знаменательную дату мы праздновали заказанной едой. О подарке я подумала ещё до операции, так что вручение всё-таки состоялось. Но надо сказать, что мой муж достаточно равнодушно относится к празднованию своего ДР, и его такое празднование ничуть не огорчило. А свекровь сказала: "Вы потом ещё со смехом будете вспоминать этот день!". Дай-то Бог!

Done

2 октября Тьерри исполнилось 50. Именно в этот день меня выписали из больницы. Теперь я на два месяца - в инвалидной коляске. Никаких охов и ахов: это всё планово, а значит - хорошо.

***
То, на что я так долго решалась - свершилось! Я волновалась до последнего дня - но уже не из-за операции, а из-за того, что её отменят. Соседний департамент, в котором и находится больница, недели три как значится в "красной зоне" по ковиду. По радио слышала, что в некоторых таких департаментах начали отменять плановые операции. Вот и волновалась.

Это моя вторая операция в этой больнице. Первая была 8 ноября прошлого года. Тогда мне оперировали пальцы левой ноги: ходить было разрешено в специальном башмаке с первого дня операции, домой выписали уже на следующий день, восстановление заняло два месяца, а через три я уже начала думать про новую операцию.

Вообще-то врачи сразу предлагали оперировать правый голеностоп как самый пострадавший, но я - трусиха. Я предпочла начать с лёгкого и понятного (для врачей). Потому что в моём правом голеностопе все кости уже просто сложились в произвольном порядке (точнее, полном беспорядке) и там уже была такая раскоряка, что врачи удивлялись, что я ещё могу ходить. А ходить я могла - криво-косо, с адом при выборе обуви, но могла. Однако стала замечать, что деформируется коленный сустав, всё чаще болит тазобедренный - верный признак того, что из-за раскоряки в нижней части ноги нарушилась опора, сместились её точки и ось, и неизвестно, чем это закончится, если не навести порядок в голеностопе.

То, что мне сделали в эту операцию попросту называется артродезом голеностопного сустава. Если вдаваться в детали, то в моём случае надо было соединить в единое целое суставные поверхности подтаранного сустава (пяточной и таранной костей) и таранно-ладьевидного сустава (если я всё правильно поняла и перевела - там с ума сойти сколько всего напихано в голени и стопе человека) - всё это должно срастись и обездвижиться. Пока ещё, конечно, ничего не соединилось, но при помощи двух пластин и хреновой кучи винтов это должно произойти в ближайшие месяцы. И на сей раз восстановление займёт не менее 6 месяцев.

Моя операция была назначена на 29 сентября. В пятницу, 25-го, мне позвонили и сказали приходить в больницу к 10 часам. Кстати, так было и в прошлую операцию - в больницу я укладывалась в день самой операции. Все нужные назначения и указания по подготовке к операции были даны заранее, ещё в июне.
Тьерри не мог привезти меня к 10-ти (работает же; тем более, именно в этот день у него на утро была назначена важная встреча), поэтому привёз меня к 7-ми. Но меня это не расстроило - я умею ждать и не скучать. И есть время подумать о  разном и настроить себя на хорошее. Посмотрела новости мира, позвонила Наташе, поглазела вокруг.

На полу видны следы от убранных скамеечек - теперь скамеечек меньше, да и на оставшихся места через одно заклеены.



В 9:30 пошла сдаваться.
Меня проводили в палату (я заранее просила одиночную). В этой больнице так: можно и просто так попасть в одиночную палату, если они есть на момент поступления пациента, но если нет - то нет. Поэтому я предпочла зарезервировать наверняка.



Всё, как я люблю - отдельная палата, свой санузел (белая дверь справа) - туалет, душ, умывальник:



Погода - как на заказ: именно в день моей операции наступила настоящая осень - хмурая, серая - наверное, чтобы мне не так обидно было уходить в очередную изоляцию.



Вид за окном - тоска зелёная (серая, конечно). Но мне как-то и всё равно.



Потому что я уже переоделась в больничное операционное и жду, когда за мной придёт санитар (статный красавчик лет 40) и повезёт меня на кровати в предоперационный зал.

Про дом

Дом строится. Столько радостей и разочарований за время строительства случилось - не высказать. Я, конечно, предполагала, что обязательно будут вылезать какие-то проблемы, но всё равно каждый раз, когда сообщают, что "здесь так не получится", а "тут придётся сделать ниже/выше/больше/меньше", сердце ёкает.

В моей жизни ещё не случалось строительства. Только ремонты - как правило, отдельных комнат квартиры; и лишь однажды пришлось ввязаться в ремонт квартиры от и до. А тут целый дом - фундамент, стены, крыша, коммуникации, вентиляции, канализации...

Понятно, что дом строят строители самых разных специальностей. Но за ними ведь глаз да глаз нужен, так и норовят напортачить. Тьерри сам контролирует и принимает работы. Это мог бы и прораб делать, но прорабу надо платить. А у нас и так расходов много. Кроме того, Тьерри сам будет делать и значительную часть отделочных работ. А на мою долю остаются чувства и эмоции.

Самый большой ёк в моём сердце случился, когда сняли леса и я, вся такая в приподнятом настроении, пошла смотреть на воздвигнутый и покрашеный дом. Увидела и оторопела.



Сейчас, когда я уже прошла все стадии принятия, масштаб бедствия мне уже не кажется страшным. Но в тот день я рвала на себе волосы. Где были мои глаза, когда я смотрела на всё это на чертежах и картинках? Почему ничто меня не отталкивало? Почему никто другой (прораб, муж) не высказал ни малейшего сомнения в эстетике этого фасада? И как быть теперь? А давайте туда часы повесим! Нет, давайте назовём наш дом "Вилла Какаянибудь" и напишем название на этой стене! "Можно просто котиков нарисовать" - сказала Наташа. "Или альпак" - сказала я. Даже под рекламу или под указатель это место не сдать - наш дом не выходит на улицу. Вот такие мысли роились в тот день в моей голове.

Сейчас уже смотрю намного спокойнее на эту стену. Придёт сюда жизнь, появятся цветочки, облагородим участок - глядишь, и дом будет по-другому смотреться. И вообще, у меня уже есть один дом, поставленный задом к улице (это я про уткинский дом, построенный моим прапрадедом), так что всё нормально, продолжаю дело предков.

Вообще, я в те дни многим и фото показывала, и даже приводила одну подружку на место. И надо сказать, что большинство людей моих переживаний даже не понимало. Я начинала объяснять про неуравновешенность фасада, "место для вашей рекламы" и т.д., а в ответ слышала, что это психика у меня неуравновешенная, а с фасадом ничего страшного нет, всяко красивее однотипных современных домов-кубиков. Не знаю, были ли эти слова искренни, но я утешилась.

Что приятно - почти все хорошо отзывались о расцветке дома. Более того, даже соседи подошли к Тьерри, чтобы сказать, что им очень нравится, как покрашен наш дом. Не знаю, почему мне так важно, чтО думают другие про наш дом - наверное, какая-то детская травма :). Но сама-то я к цвету претензии имела. Точнее, не к цвету, а к себе - я же выбирала цвета.
За этот год я, как могла, воспитывала в себе умение понимать цвета. Ведь краску для дома выбирали по маленьким образцам. Я ходила с этой раскладушкой образцов и в тень, и на солнце, пытаясь представить, как это будет выглядеть на большой площади. В деле выбора цвета чего бы то ни было для интерьера или экстерьера надо иметь хороший опыт или врождённый вкус, чтобы понимать, как будет играть тот или иной цвет в том или ином месте, на той или иной поверхности. А у меня вкуса нет, опыта - чуть.

В общем, выбрала я красный и бежевый (есть такое мнение: у кого нет вкуса, выбирают бежевый - это про меня). Красный меня не разочаровал. А вот этот самый бежевый, который на образце казался очень светлым, на доме вдруг стал отдавать в желтизну. То ли от того, что его на этой стороне больше, чем красного, то ли свет так падает - не могу понять. Потому что смотрю на стены на других фасадах дома, и там он не выглядит таким жёлтым.

Отдельная песня была с распределением цветов по фасадам. Я распечатала много-много экземпляров рисунка дома, обложилась ими и начала пробовать разные варианты раскрасок. Так продолжалось не один день. Окончательный вариант я сдала мужу во втором часу ночи накануне дедлайна.

Ах да, вот другие фасады (фотографировать их сложно, у нас эти фасады близко к границам участка, не могу далеко отойти).

Это западный фасад. На втором этаже будет терраса. На неё выходят два окна (левое - из кабинета Тьерри, правое - из комнаты Наташи). Внизу тоже будет терраса. На неё выходят кухня (левое окно) и гостиная (правое окно).



Это северный фасад. Здесь окон мало. На фото видно маленькое окошко - оно из подсобного помещения между входной зоной и кухней (кладовка, наверное, по-русски такое называется - там, где запасы продовольственные хранятся). Ещё есть мансардное окно на втором этаже в ванной, но его просто так не увидишь). Чёрная трубка, выходящая из стены - здесь будет кран с холодной водой.



И южная сторона дома. Здесь ещё одно большое окно из гостиной, и ещё одно поменьше, но тоже из гостиной. А в самом конце виднеется окно - это из нашей спальни. На втором этаже на этой стороне есть мансардное окно в комнате Максима (таким образом, у Максима в комнате два окна: то, что на главном фасаде на втором этаже - тоже из его комнаты).
И всё-таки что-то на этот бежевый влияет. Вот явно же видно, что на северной и южной стороне он смотрится светлее, чем на восточной и западной. По крайней мере, летом между 18 и 20 часами :).



Так и хожу каждый день смотреть на дом. Муж удивляется: а зачем ты его каждый раз фотографируешь? А вот нравится мне фотографировать наш дом!
Окно на втором этаже - комната Максима. А нижнее маленькое - из нашей (родительской) душевой комнаты.



И гараж. Он стоит прямо напротив въезда на участок. Ага, всё тот же бежевый.

...Аа-а и зелёный попугай!

Рассказывает Наташа:
" Иду по Булонскому лесу... Вижу - что-то зелёное летит. Удивилась - птица? Присмотрелась - птица! И она села на дерево!"
Тут-то Наташа её и сфотографировала:



Вот жалко этих дурашек. И хозяев жалко - ведь сейчас горюют по любимому питомцу. Наверняка открыли окно не подумав (в Париже в эти дни жара, сегодня аж +40 было). А вдруг попугаи всё-таки находят дорогу к дому?

***
Тем временем:
- наша стройка продвигается;
- наши самолёты в Россию отменились;
- Наташа  приехала к нам ещё 24 июня, и даже один экзамен сдавала от нас дистанционно (1 июля);
- на море ездили  неоднократно - Дамган, Локмарьякер (это самое близкое к нам побережье - так называемый Берег Мегалитов);
- Наташа 29 июля уехала снова в Париж, но не надолго;
- я снова собираюсь на операцию (новую, другую, более сложную - но это ещё не завтра, поэтому пока не сильно об этом думаю; и вообще с этой вирусятиной планы стало сложнее строить);
- Максим становится настоящим подростком (т.е. ленивым, всезнающим, всех презирающим молодым человеком).

***
"...Аа-а и зелёный попугай!" - я, между прочим, эту песню пела на прослушивании для поступления в музыкальную школу в мае 1979 года. И сегодня весь вечер она у меня в голове крутится из-за этого попугая.

Санаторий "Кирицы". Часть 4.

Начало июня 1981 года было радостным - мне разрешили ходить. Я помню, как мне принесли костыли и сказали, чтобы я попробовала встать. Кроме костылей, с двух сторон меня страховали медсестра и ещё кто-то (нянечка? или даже врач?). Я встала, и земля сразу поплыла у меня под ногами - я, поддерживаемая с двух сторон, тут же снова рухнула на кровать. Один год и два месяца, проведённые в кровати давали о себе знать. Я сделала ещё пару попыток встать - и уже получилось удержаться на костылях несколько секунд. Мало-помалу я начала вставать и сама - сначала просто стояла около кровати, а потом начала ходить. Уже через несколько дней я окончательно освоилась с вертикальным положением и достаточно быстро начала ходить на костылях.

Примерно к этому времени относится одно происшествие, которое почему-то хорошо сохранилось в моей памяти. Впрочем, "почему-то" тут лишнее - происшествие хоть и маленькое, но в нём наслоено множество чувств - от голода до страха и унижения - такое не забудешь. А по прошествии лет к этим чувствам добавляется ещё и смех, хоть и с горьким привкусом.

Как я уже писала, на дворе стояло начало лета, и мы уже жили в летних павильонах. В нашем павильоне кровати девочек стояли сразу за шкафом, отделяющем медсестринский пост от собственно отделения с кроватями. Каждый вечер после ужина недорозданный хлеб (уже порезанный на куски для раздачи детям, но невостребованный) оставался в эмалированном ведре. И ведро это стояло у медсестры. Утром в это ведро просто докладывали свежего хлеба (а, может, иногда и не докладывали) и раздавали нам уже на завтрак, а то и на обед. В любом случае, это был просто порезанный на куски хлеб, уже даже не первой свежести, который, в общем-то и предназначался нам, детям. Сейчас, наверное, сложно представить, что в столовой могут подать вчерашний, а то и позавчерашний хлеб, к тому же уже явно начинающий черстветь. А в детском (лечебном!) санатории начала 80-х это была норма. И вот однажды поздним вечером  нам, девочкам, сильно захотелось есть. Я бы даже сказала жрать :). Наша медсестра куда-то отошла (она слыла ведьмой и оборотнем, но об этом я потом расскажу). И мы решили пойти "на дело". Коллектив делегировал меня и ещё одну девочку, как самых ходячих, проникнуть на медсестринский пост и набрать из ведра хлеба. Шкаф обегать было рисковано - если медсестра вдруг находилась бы даже на другом конце павильона, она могла бы нас "засечь". И мы решили проползти под шкафом. И проползли. Хотя моя ещё не полностью сгибающаяся нога и немного мешала делу, но только лишь немного. И вот мы уже взяли несколько кусков хлеба и тут... на пороге возникла наша медсестра. Мы с Наташкой (моей подельницей) стояли перед ней с трусах и маечках (мы же по расписанию уже спать должны были), с понурыми головами, в руках у нас был хлеб. И она нас, конечно, начала допрашивать и стыдить.Мля! Голодные 10-летние тощие девочки, больные, видящие родителей два дня в два-три месяца, взяли из ведра несколько кусков начинающего черстветь хлеба! И их за это с позором отчитали! Хлеб, конечно, был положен обратно в ведро, а мы отправлены в свои кровати. На дворе страны, в которой уже был провозглашён развитой социализм, и повсюду гремел лозунг "Всё лучшее - детям!", стоял 1981 год. Вот как можно было не отдать нам этот хлеб?
Хотя тут уж сразу ещё один момент освещу. Медсёстры, понятно, были разные. Были такие, которые разрешали нам самим (ходячим детям) ходить в корпус, куда привозили письма и посылки. И это мы очень любили. Когда ты приходишь, как почтальон, и разносишь письма или посылки и бандероли. А иногда и мне самой приходила посылка, и я с нетерпением несла её до павильона, чтобы там вскрыть. Но были и такие медсёстры, которые даже когда посылки приносили работники (а приносили они их на пост медсестры), вскрывали эти посылки сами и отдавали нам уже вскрытые. Ладно бы, если они вскрывали их в нашем присутствии, а они делали это на посту, закрывшись ширмой. Однажды мы одну медсестру нечаянно застали за воровством из наших посылок (по мелочи, конечно, - конфеты, может, ещё какая фигня, но всё-таки - каков сам факт!). Так что не отдать нам нами же честно стыренный наш же хлеб - это вообще по-доброму ещё.

Уж коль заговорила о медсёстрах, то продолжу. Врачи, кстати, почему-то мне плохо запомнились. Только один, но и то он вскоре уехал работать в другое место. А медсёстры были самые близкие в плане контакта. Были среди них молоденькие, которые приехали по распределению ещё год назад, и некоторые из них уже за этот год нашли себе женихов и собирались замуж. В общем и целом, они были неплохие и не злые. Только одна, красивая, была злее других (это её мы застукали за воровством из наших посылок). Одна медсестра была средних лет (та, которая хорошо пела) - она была самая добрая. Медсестра, которая была хорошая рассказчица с лета уже не работала (кажется, она была уже пенсионерка). И ещё одна медсестра - та, что засекла нас за тырением хлеба - была уже не молодая и злая. Даже в ее внешности было что-то демоническое. И кто-то сказал, что она - ведьма. Вечером она уходила, наверное, на прогулку. Иногда она наматывала круги вокруг павильона (пока мы засыпАли), а иногда мы её и не видели. Предполагаю, что поздно вечером, когда мы уже спали или как бы спали, она могла ходить гонять чаи или разговоры разговаривать к другим медсёстрам в соседние павильоны. Но для детского мозга это было слишком просто. И кто-то сказал, что она ведьма и по ночам ходит к оврагу (недалеко от павильонов был овраг) и воет там, и дальше была какая-то история про волков. А потом кто-то сказал, что, когда она заходит за заднюю стену павильона, то превращается в чёрную кошку. И как было не поверить во всё это, если она и в самом деле не отличалась человечностью.

...Тем временем я ходила всё увереннее - сначала с костылями, но примерно через месяц они были уже не нужны, и я стала обычной ходячей девочкой. Руки продолжали болеть, особенно по утрам, но я верила, что новое лечение поможет. Примерно, в июле мне сказали, что в августе должен приехать один доктор из Ленинграда и, возможно, моё лечение будет продолжено в другом месте. Мне исполнилось 10 лет, и я была полна надежд на выздоровление.

Дни проходили не так уж и плохо. Я подружилась с ходячими девочками из других павильонов (т.е. других отделений). Мы ходили к оврагу, много гуляли по территории санатория и даже выходили немного за его пределы. Можно было сходить в киоск "Союзпечать" - там были открытки, конверты, журнал "Кругозор", зубная трёхцветная паста "Taco" (кажется, эстонского производства) и ещё много чего интересного. Лежачие девочки иногда просили нас что-то купить им. Ну, и мне тоже родители уже оставляли немного денег на мелкие радости и надобности. Но самые приятные моменты из того лета у меня связаны с запахом роз (на территории в отдалении от павильонов были устроены несколько аллей с розами и я любила туда ходить за красотой и запахом) и с прогулками вот сюда (фото из блога Вадима Разумова):



С одной девочкой мы приходили сюда почти каждый день. Кажется, нам вообще-то нельзя было сюда приходить. Я помню, что иногда нас разворачивали и ругали, что мы туда ходим. Но нас тянуло туда. Там было просторно, никто там не гулял, зато росли груши и вообще было хорошо.

Поскольку было лето, то, очевидно, была напряжёнка с персоналом. Нянечки, вроде, и были, но то ли они работали на несколько павильонов, то ли просто недобросовестно выполняли свои обязанности, но я помню, что довольно часто нам, ходячим, приходилось приносить и выносить судна нашим лежачим подружкам.

Воспитатели тоже, видимо, были в отпусках и часто сменялись. Какое-то время воспитателем была наша будущая учительница английского. Мы должны были переходить в 4-й класс. В те годы начальная школа заканчивалась в 3-м классе и именно с 4-го класса начинали изучение иностранного языка (в обычных школах, не специализированных). Я знала, что мой класс в ярославской школе будет учить немецкий. Но мне почему-то хотелось учить английский. Я не переживала, что вернувшись домой, окажусь не со своим классом. Мне уже начало казаться, что я никогда домой не вернусь :). Да и поотвыкла я уже от своего класса, и думала, что и про меня там уже забыли. К тому же, папа был на очереди на получение трёхкомнатной квартиры, а значит всё равно придётся менять школу. Брат тоже учил английский (да так и не выучил :)), и я считала, что будет хорошо, если и я буду учить этот язык. Именно изучение иностранного языка мне казалось самым главным изменением моей новой учебной жизни, и я с нетерпением ждала начала уроков английского. Я постоянно расспрашивала нашу временную воспитательницу на предмет "А как по-английски ...?" Так я стала узнавать какие-то слова и они мне очень нравились.
Другой запомнившийся воспитатель был мужчина, уже в годах. Вроде бы, раньше он был кем-то значимым в санатории, а с уходом на пенсию понизился до воспитателя. Он появился у нас примерно в августе. Дяденька этот был добрый, приносил нам яблоки из своего сада, рассказывал много интересного про Кирицы и окрестности. Я ещё вспомню о нём добрым словом.

Летом я ждала и решения моей дальнейшей участи в плане лечения. Мне сказали, что должен приехать врач из Ленинграда для консультирования по лечению некоторых детей. Я входила в число этих некоторых. Это должен был быть врач из того же НИИ, что и видевший уже меня доктор Андрианов. Очевидно, чтобы подтвердить или опровергнуть подозрения на другой диагноз.
Доктор Алякин приехал в августе. Он тоже был добрый. Не больше пяти минут он смотрел мои снимки, анализы и суставы, а потом как-то весело сказал: "Поедешь ко мне лечиться?" Как будто я это решала. Конечно, поеду! Тем более - в Ленинград! Участь моя была решена! Оставалось ждать оформления всех нужных бумаг для перевода меня из "Кириц" в НИИ им. Турнера...

Санаторий "Кирицы". Часть 3.

В самом конце августа 1980 года нас надо было возвращать из летних павильонов в здания. Как я уже писала, в то лето построили новый корпус, и нас должны были перевести туда. Что и было сделано. Начался новый учебный год - мой 3-й класс.

В новом корпусе жить стало лучше, жить стало веселей. Во-первых, у нас с мальчиками теперь были разные палаты. Во-вторых, девочек за лето прибавилось, а позднее, в течение года ещё немного подтянулось. Сейчас уже точно не помню, но нас теперь было 9-10. Мальчиков всё равно было больше - две палаты. Поэтому на уроки не мальчиков привозили к нам, а нас к ним (на кроватях, конечно). Во-вторых, теперь у нас не отбирали ручки и прочие канцелярские принадлежности. Более того - с новыми девочками появились даже нитки и спицы (иголки мы и раньше уже припрятывали), и я тоже попросила маму привезти мне в следующий приезд пряжу и спицы (я уже умела немного вязать; вот были времена  - уже в 7-8 лет знали чулочную вязку и платочную).
А ещё нам стали приходить посылки. Точнее, посылки или бандероли и раньше родственники могли присылать, но если раньше посылки открывали где-то на медсестринском посту, то теперь их стали открывать на наших глазах. Особенно мне запомнилась посылка от моей сестры, которая тогда была студенткой и их студотряд работал где-то на юге. Она прислала мне большую посылку с яблоками и грушами, очень вкусными и сочными. Помню, что посылочный ящик был с дырками (наверное, тогда были такие для посылки фруктов).

Я продолжала скучать по дому, но не могла не оценить того, что дышать стало как-то легче. Пришли новые медсёстры и воспитатели. Можно было интереснее проводить свободное от лечения и учёбы время. Мы вязали, шили (куклам), играли в разные игры (в которые можно играть сидя и лёжа в кроватях). Игры, кстати, зачастую были весьма полезные для общего развития - в города, например; или когда надо на заданную букву найти город, реку, животное, растение  и чего-то там ещё. Мы были из разных городов и республик СССР, и этот факт способствовал изучению географии страны и открытию её этнического разнообразия. Однажды кому-то привезли большую карту СССР. Я очень любила её читать и разглядывать.
Любовь к чтению книг тоже нарастала именно в тот год. Поскольку выбор у нас был только из тех книг, что нам привозили родители, то мы их друг другу передавали, прочитывали и ждали, когда привезут другие. Стоит ли говорить, что учебник "Родная речь" был прочитан мною полностью в первую четверть.
К нам продолжали "привозить кино" - раз в две недели примерно. Но я почему-то уже тогда предпочитала оставаться одна в палате и что-нибудь читать или разглядывать карту. То же самое было и с телевизором (он был в палате мальчиков) - если был какой-нибудь детский фильм или мультфильм, нас могли привезти смотреть. Но не помню, чтобы я смотрела в тот год телевизор.

Другим увлечением продолжали быть песенники. Это дело я любила. Однажды в песеннике у одной девочки я увидела две песни, которые показались мне какими-то не обычными, не про "люблю тебя - и я тебя". Одна из них так прямо сразу в душу запала, я перечитывала её как стихотворение и она мне всё больше нравилась. Конечно, обе песни я переписала в свой песенник. Авторы песен нас мало интересовали, но мы записывали, кто поёт песню. Так вот обе эти песни пел ВИА "Машина времени" (так было записано в песеннике девочки; собственно так оно и было - ведь именно тот период они стали ВИА, прикрепившись к "Росконцерту"). Я про такой ВИА никогда ещё не слышала, по телевизору и радио такого не было. Девочка сказала, что эти песни есть на магнитофоне у её папы. Но напеть мотив она так и не смогла. До момента, когда я узнаю мотив, пройдёт почти два года. Но стихи Макаревича вошли в мою жизнь в тот год. Одни стихи были не очень понятны, но всё равно нравились тем, что отличались от патриотических и лирических композиций тех лет. Это были "Марионетки". А стихи, которые были понятны, гнали прочь тоску и вселяли надежду на лучшее, были песней "Поворот"...

Изменения были и в бытовой стороне нашей больничной жизни. Уже можно было хранить при себе свою одежду, её не заставляли сдавать в стирку после купания. Но зачастую приходилось сдавать - ведь если не сдашь, то надо самой постирать. Хорошо было детям из Рязанской области - к ним родители приезжали раз в 1-3 недели и привозили смену белья. Ко мне приезжали раз в 2-3 месяца. Поэтому я сдавала платья и халаты в стирку, а мелочь стирала сама - просила ходячих девочек принести тазик с водой и стирала в кровати (обычным туалетным мылом). И не я одна такая была, и было нам по 9 лет. После того, как ко мне не вернулось одно моё платье, а потом и другое (после сдачи в общую стирку), я начала и платья сама стирать. Сушили мы свои "постирушки" на спинках кроватей. А потом в какой-то момент в нашей палате появился утюг. Почему вдруг гладильную доску с утюгом решили поставить в нашу палату, я не знаю. Но даже медсёстры приходили гладить свои халаты к нам. Практическая польза от утюга для нас заключалась в двух моментах. Во-первых, утюгом, как оказалось, можно ускорить время сушки. А во-вторых... а во-вторых, утюгом можно отлично... жарить хлеб! Хлеб, который раздавали на приём пищи, мы припрятывали до вечера, чтобы вечером ходячие девочки нам его пожарили утюгом (утюги в 1980-81 годах, как вы понимаете, были основательные, с железными подошвами, безо всяких там покрытий). И хлеб этот был (или казался) очень вкусным. Я в санатории ела плохо - мне совершенно не нравилась больничная еда, а вот хлеб, да ещё жареный - очень даже нравился.

У меня, кстати, есть две фотографии из того года.
Здесь видно привязанный к спинке кровати кармашек - место хранения предметов первой необходимости. Другое место хранения было под кроватью - предусмотренная конструкцией кровати корзинка.


С кроватью, как видно, мне повезло. Я точно не помню, как тогда распределили эти новые кровати, но, наверное, заменяли самые старые и негодные. А те, которые ещё были на ходу (пусть и страшные покоцанные), видимо, не заменяли.



Персонал был более дружелюбный, чем в начале моего пребывания в "Кирицах". Запомнились две добрые медсестры. Одна из них была прекрасной рассказчицей и много интересного рассказывала про историю этой местности. А другая хорошо пела. Мы с девочками, кстати, иногда делали концерты для персонала (сами, по своей инициативе - пели, рассказывали стихотворения).
Но были и не очень добрые медсёстры, нянечки и воспитатели. Но они не запомнились. Помню только чувства: легкости на сердце, когда в одну смену работали все "хорошие", и наоборот - как сжималось всё внутри, когда начиналась смена "злых".

А теперь - про лечение. Я продолжала принимать противотуберкулёзные препараты, и моя нога всё так же была закована в лангету. Зимой (а, может, и поздней осенью - теперь уже и не вспомнить) я стала чувствовать боли в руках, в лучезапястных суставах. И два сустава на пальцах опухли и стали хуже гнуться. Особенно скованность в движениях чувствовалась по утрам. Я, конечно, об этом сказала врачам. И ещё температура была в районе 37-37,2 всю ту зиму (а, может, и дольше). Сейчас, с высоты прожитых с болезнью лет, я не могу понять, почему врачи тогда не видели моего настоящего диагноза. Я не знаю, чтО там было с анализами, но вот эти утренние боли, деформации мелких суставов, субфебрильная температура - просто картина маслом для ревматоидного артрита. Почему в этом направлении мои санаторские врачи даже не думали? А то, что не думали, я просто уверена. Потому что весной мне решили сделать биопсию.

Как объяснял врач, мне под общим наркозом сделают небольшой разрез на колене и возьмут кусочек ткани на анализ. Значит ли это, что всё ещё думали в направлении туберкулёза или ещё чего? Не знаю. Но вот наступил день (это было в начале мая 1981 года), когда меня, внепланово искупанную накануне вечером, с утра привезли в предоперационную палату. И тут вдруг...
Мне сказали, что перед операцией меня покажут одному доктору, который приехал из Ленинграда для консультации других детей, ну и меня заодно посмотрит. Фамилия доктора была Андрианов. Этот доктор очень по-доброму со мной разговаривал, смотрел руки, колено... Потом ушёл и вскоре вернулся, чтобы сказать, что сейчас меня вернут в палату, никакой биопсии мне делать не будут. Я думаю, что именно он и установил мой настоящий диагноз. По крайней мере, заподозрил его с высокой вероятностью. Потому что после этой консультации изменилось моё лечение. Отменили все противотуберкулёзные таблетки, назначили красивые розовые таблетки под названием бруфен. Потом сняли лангету и сказали начинать понемногу сгибать ногу.
После окончания учебного года нас, как обычно, перевезли из корпуса в летние павильоны. И в начале июня мне сказали, что меня готовят ставить на ноги, т.е. вот-вот мне разрешат ходить...

Санаторий "Кирицы". Часть 2.

В общем, к концу мая 1980 года я уже понимала, что моё пребывание в этом санатории растянется на неопределённый срок.

На лето всех детей санатория вывозили из зданий в деревянные павильоны, которые располагались на территории санатория. Места там красивые, но оценить их в то лето я не могла, т.к. была лежачей. Павильоны представляли из себя длинные, но узкие деревянные конструкции. На одном конце павильона находился медсестринский пост. Помню, что кровати девочек стояли тоже в этом конце, сразу за шкафом, который отделял пост медсестры от остальной части павильона.
Лето 80-го мне запомнилось несколькими моментами. Помню, что в другом (не в "медсестринском") конце павильона был телевизор (чёрно-белый, конечно). Его иногда включали, но, получается, что нормально могли его смотреть только те, чьи кровати стояли достаточно близко. По случаю открытия Олимпиады все наши кровати привезли в эту часть павильона, чтобы мы могли посмотреть церемонию открытия. Но кровати девочек оказались так далеко и к тому же закрыты рядами кроватей мальчиков, что я, сколько ни тянула шею, мало что увидела. Возможно, именно в то лето я начала более или менее равнодушно относится к телевизору.
Другим развлечением было кино. Иногда раз в неделю, иногда раз в две недели привозили кинопроектор, натягивали какое-то белое полотно между деревьями и крутили кино. Но я не помню ни одного фильма, что наталкивает меня на мысль, что кино меня мало впечатляло уже тогда.

Зато я помню, что в то лето, в щели между досками пандуса, ходячая девочка нашла песенник. Точнее, она заметила, что там что-то лежит, и когда из-под пандуса извлекли тетрадь, это оказался песенник. Видимо, кто-то из девочек в предыдущие годы потерял. Если кто не знает - песенники в те годы были достаточно популярным развлечением у девочек (мальчики не были склонны к этому виду искусства). В тетрадь записывали тексты песен, названия старались писать красиво, цветными ручками или даже фломастерами (у кого они были), наклеивали разные картинки (красивых тётенек из журналов мод, например) или сами что-нибудь рисовали. Песенник, который был найден в то лето, вела девочка явно постарше нас - почерк был мелкий и красивый, и вообще всё там было красиво оформлено. Мы передавали этот песенник из рук в руки как какую-нибудь интересную книгу; право собственности на него было, конечно, у нашедшей девочки.
В общем, я тоже решила завести песенник. Дело облегчалось тем, что летом случилось некоторое послабление - у нас больше не отбирали ручки и тетради. И в моём распоряжении было всё, что нужно для письма (наверное, в какой-то момент лета приезжали родители, и у меня всё это появилось). Я стала записывать в тетрадь понравившиеся песни (переписывала из того же песенника), при этом старалась подражать и почерку. Я думаю, что в то лето я действительно много писала, потому что к началу 3-го класса у меня был "взрослый" и быстрый почерк. Даже воспитатели и прочие взрослые часто удивлялись, когда видели, как я писала. Это было, пожалуй, единственно полезное, что я наработала в то лето. И пусть это умение уже утеряно, но тогда мне было приятно, что я что-то могу делать хорошо. Наверное, сейчас такое называют саморазвитием. Но я в тот период точно ни о каком развитии не думала.

Ещё в то лето у нас заметно прибавилось девочек - нас стало уже человек 8. Также появились новые воспитатели и медсёстры. Некоторые из новых медсестёр были совсем молоденькие, после училищ приехали по распределению. Но всё равно в детском сознании весь персонал делился на "добреньких" и "злых". Хотя в целом моё настроение чуточку улучшилось - то ли начинала привыкать к больничной жизни, то ли от того, что девочек прибавилось, то ли песенник и писанина хоть как-то отвлекали... Мне исполнилось 9 лет, лето заканчивалось, нас должны были переводить из летних павильонов опять в здание. И тут новая радость - закончилось строительство нового корпуса и нас переведут туда!

Санаторий "Кирицы". Часть 1.

Все фотографии к этой записи взяты из блога Вадима Разумова.

Село Кирицы находится в Спасском районе Рязанской области. Это очень красивое место.





Бывшая усадьба С.П. фон Дервиза, как и многие подобные усадьбы, после прихода советской власти была экспроприирована. В 1934 году все строения и земли, принадлежавшие когда-то фон Дервизу, были переданы в ведение Наркомздрава и вскоре там открыли санаторий для больных внелёгочными формами туберкулёза. Лечить-то людей надо было, а где же ещё устраивать лечебницы, как не в бывших усадьбах.

В этот самый санаторий и привёз меня папа 26 марта 1980 года. Он купил мне кое-какие вещи, необходимые для больничной жизни (я уже писала, что, уезжая из Ярославля, никто не думал о госпитализации, и у меня не было с собой ни смены белья, ни тетрадок, ни ручек…). И папе надо было возвращаться.

Так я впервые оказалась за сотни километров от родителей.  На первые три недели при поступлении в этот санаторий детей помещали в так называемый изолятор. Наверное, эти три недели были нужны, чтобы убедиться, что дети не больны ничем заразным, истребить вшей (поступали дети и из детдомов, и из неблагополучных семей), собрать нужные для начала лечения анализы. В общем-то, всё по уму и правильно. В изоляторе мне было предписано находиться в кровати, но разрешали ходить в туалет и вставать для приёма пищи. Правда, палата была общая (!) – мальчики и девочки в одной палате (хоть и по разным сторонам большой комнаты), и дети в изоляторе были разновозрастные (7-14 лет). Дошкольники, кажется, были в другой комнате. Где-то в середине апреля истекли положенные три недели, и меня перевели в отделение, соответствующее моей болезни и возрасту.

Пытаюсь вспомнить, в каком именно из строений находилось наше отделение. То ли здание, где олени у въезда:



то ли бывший хозяйственный флигель:



Как бы то ни было, но начался худший период моего детства.
Почти все дети, лежавшие в отделении, в которое меня положили, имели диагноз «болезнь Пертеса». А мне тогда ставили туберкулёзный гонит. Так что я опять оказалась «везунчиком».
Детям с болезнью Пертеса не разрешалось не то, что вставать, а даже сидеть. Вы можете себе представить ребёнка, который должен лежать на спине не один год (а меньше года там никто не лежал)? Мне даже интересно – протоколы лечения с тех пор изменились или где-то сейчас дети так же прикованы к кроватям? Чтобы дети не садились и уж тем более не вставали, на кровать крепили поверх простыни и затягивали под матрасом так называемые фиксаторы. Бретели фиксатора перекидывались через плечи, проходили через подмышки, и таким образом ребёнок был привязан к кровати. Кажется, ещё был какой-то ремень в районе нижней части грудной клетки (чтоб уж наверняка).

Делали это не зря. Удержать детей, не имеющих болей, и полных энергии, не могли даже фиксаторы. Дети научились их ослаблять и вылезать из них, некоторые даже перемещались по палате. Про самых отчаянных и недисциплинированных говорили, что они «бегают». Обычно этим отличались мальчишки, девочки «бегали» редко. Термин «бегать» был не случаен. Ведь почти всегда в палате находился какой-нибудь надзиратель – как правило, воспитатель; реже – нянечка или медсестра. Но если случался момент, когда никого из взрослых в палате не было, вот тут и вылезали из своих фиксаторов мальчишки, которым нужно было или что-то взять у друга, или сделать какую-нибудь пакость девочкам, или просто покуражиться. А поскольку все понимали, что в любой момент в палату может войти взрослый, то сделать запланированное надо было быстро, бегом, - чтобы успеть вернуться в кровать и влезть в фиксатор. Если таких «бегающих» засекали, то ругали, угрожали выпиской, наказывали.

Мне в отличие от остальных разрешалось сидеть (у меня же больным местом было колено). И это уже было большое облегчение «кроватного заточения». Но вставать и ходить запрещалось. На ногу мне сделали гипсовую лангету, в которую вкладывалась моя нога от бедра и до ступни (включительно) и привязывалась бинтом. Снимать её разрешалось только на купание.

Запрет на ходьбу был абсолютным. Т.е. мы ели, учились, ходили в туалет – всё в кровати. Когда я поступила, в нашем классе (весь класс был в одной большой палате) была одна-единственная девочка. Она уже была «ходячая», её готовили к выписке. И тут появилась «сидячая» я. Правда, совсем скоро нас уже было трое, а потом и четверо девочек. Остальные в классе – мальчишки. Всего нас было человек 25 примерно. Кровати стояли рядами, кровати девочек чуть в сторонке (но в той же палате!). Судна для туалета приносили по расписанию, причём справить «большую нужду» можно было только после «тихого часа» (в 16 часов). Если кто-то захочет вне расписания (даже «по-маленькому») – не поверите – за это могли заругать. Так что лучше было не хотеть в туалет не по расписанию.

Уроки у нас были в первой половине дня. Учебники выдавали на занятия и на время выполнения домашних заданий (после полдника). Тетради, которые нам покупали родители, у нас забирали, все тетради (и чистые, и рабочие) находились у учителя или воспитателя, нам их выдавали по мере надобности, т.е. на время занятий и выполнения домашних заданий. То же – с ручками и карандашами. Насколько помню, объяснением было, что мы же ими могли глаза выколоть – себе или соседу, или ещё какое увечье нанести. Ну да - а что ещё дети, прикованные к кроватям, могут с ручками и карандашами делать…
Конечно, иногда удавалось спрятать какой-нибудь предмет. Я уверена, что именно с тех пор у меня обострённое чувство собственности.
Чтобы мы могли писать лёжа и сидя в кровати, у нас были деревянные доски, которые мы подкладывали под тетрадь.

После уроков был обед, потом «тихий час», потом раздавали судна, потом полдник, потом делали уроки или что-нибудь более интересное. В этот момент раздавали ручки, карандаши, листочки для рисования или для письма домой. Конверты разрешали хранить у себя. Именно в то время я научилась писать письма, подписывать конверты… Дышите глубже – письма наши проверяли. Написав письмо, мы должны были сдать его на проверку воспитателю, и только после проверки можно было запечатывать его в конверт. Я помню, как однажды меня заставили переписывать письмо, в котором я просила родителей прислать мне один рубль. Воспитательница мне устроила настоящий допрос – зачем ты просишь у родителей деньги, чего тебе не хватает?... Я честно сказала, что у меня больше нет конвертов и ещё хотела бы купить открыток (поздравлять с праздниками) – нашей ходячей девочке разрешали дойти до ларька «Союзпечати», который был где-то совсем рядом. На это мне было сказано, что поздравлять можно и на простой бумаге, а конверты можно и попросить прислать. Я так и стала делать – в каждом письме просила родителей мне прислать два конверта (так у меня был хоть какой-то запас).

Купали нас раз в неделю. Увозили на каталках в ванную комнату. Грязную одежду отвозили в прачечную, из которой привозили в середине недели и раздача чистой одежды – это был отдельный номер. Нянечка доставала из мешка по одной одежде - майку/трусы/халат/рубашку – и спрашивала, чьё это. Несмотря на то, что некоторая одежда была маркирована родителями, она всё равно часто терялась. А меня же положили в санаторий внезапно, у меня не было маркированной одежды, поэтому я оперативно начала учиться вышивать (иголки раздавали иногда на уроке труда и можно было попросить на время досуга - пользоваться в присутствии воспитателя). Как могла и где могла навышивала свою фамилию. Но это мало помогло. Многие вещи так и не вернулись ко мне, и постепенно я стала одета частично в своё, частично в то, что выдавали. Собственнические чувства крепчали.

Наступали тёплые дни. В мае в хорошую погоду нас стали вывозить на время «тихого часа» на солнце. Наша большая палата выходила на большой балкон-террасу. На неё нас и вывозили, чтоб уж совсем мы не стухли в нашей палате.
Я ждала конца июня (мне же при поступлении сказали, что я здесь на три месяца). Но приближался конец мая, а про выписку врач мне ничего не говорил...

Однажды, примерно в конце мая, после полдника, у двери, в дальнем углу палаты,  я увидела нашу медсестру и ещё двух людей в белых халатах. Медсестра указывала рукой в мой угол, а люди обводили головами палату, как будто искали кого-то… И вдруг сердце моё чуть не выпрыгнуло – это были мои папа и мама!!! Приехали!!!

Про изоляцию (личная история).

Вчера стало окончательно ясно, что Наташа не приедет к нам на каникулы. Мы, конечно, расстроены, что такая ситуёвина случилась в мире, и наша отдельно взятая семья от этой ситуёвины тоже страдает. Но мы исходим из того, что здоровье всех и каждого - превыше всего. И хотя ничего приятного нет в том, чтобы остаться в карантине одной в девяти квадратных метрах, но и пережить эту неприятность тоже можно.

Я со своей стороны как могу поддерживаю Наташу. Наташа и сама молодец. Не унывает. Да, одна. Да, в девяти квардартных метрах. Но зато её малюсенькая "стюдет" - очень светлая. И все удобства - личные, а не на этаже. И вид из окна - даже очень приличный. И само окно - большое, от пола до потолка, как балконная дверь. А ещё у Наташиной мамы (т.е. меня) есть история, которую Наташа знает и которая, возможно, отчасти тоже помогает ей принять этот момент изоляции как некое испытание, но которое вполне по силам девушке 20 лет.

Я решила изложить эту историю здесь со всей хронологией. Тем более, именно сегодня имеется для этого и повод - 40 лет начала моей изоляции от семьи. Эта изоляция в значительной мере повлияла на то, какой я стала, какие тараканы появились в моей голове, какие сложности социальной адаптации уже после выхода из той изоляции приходилось преодолевать в подростковом возрасте - в общем, на многое в моей жизни.

***

Всё началось 2 мая 1979 года. Может, и раньше, но именно в тот день моя мама заметила, что моё левое колено выглядит опухшим, отёчным. При этом у меня не было никаких болей, мне ничто не мешало бегать, прыгать, играть. Но с этого момента меня начали водить по врачам и 1 июня, когда у всех начались каникулы, меня первый раз в жизни положили в больницу. В нашу ярославскую детскую 3-ю больницу, которая и поныне там, где была в 1979 году. Там мне делали анализы, откачивали жидкость из колена (раза 4, каждую неделю, и я ни разу не пикнула, а мне ведь ещё только-только должно было исполнится 8 лет). Выписали меня 10 июля. Мы с семьёй съездили к бабушке, на родину моей мамы, совсем немного я побыла в Уткино, и в середине августа меня опять положили в ту же больницу. Выписали аккурат 31 августа, перед самым началом учебного года. Таким образом, из трёх месяцев летних каникул 1979 года два я провела в больнице. Но больница всё-таки была в родном городе, родители и брат навещали меня. И самое главное, я была уверена, что не зря лежу в больнице - меня же лечат, а значит вылечат. Ещё в мае я поступила в музыкальную школу, и как же я была рада, что начну учиться играть на пианино.

От физкультуры я теперь была освобождена, что вызывало даже зависть друзей-второклассников. При этом моё колено мне по-прежнему жить не мешало. Хотя мама, конечно, не разрешала мне сильно бегать и прыгать. И меня продолжали таскать по разным врачам, вплоть до тубдиспансера. Что там было по моим анализам, я не знаю. Я только понимала, что никто точно не может сказать, чтО за болезнь у меня. Тогда же я впервые оказалась в Москве - меня туда возил папа на какую-то консультацию. Там дали направление на другую консультацию, тоже в Москве. Вот на ту, вторую, консультацию в Москве (в институт им. Приорова) и повёз меня папа в конце марта уже 1980 года. Я помню, что уезжая из дома, у меня было очень скверно на душе, я еле сдерживала слёзы (а, может, и не сдерживала - не помню уже), но помню, что папа и мама меня убеждали, что если меня и положат в больницу в Москве, то не в этот раз. Сейчас - просто на консультацию. В Москве меня смотрела профессор Д. (игры судьбы - в 1985 году она опять будет меня смотреть, в Сочи; точнее, не смотреть, а показывать другим врачам - я к тому времени уже стану подопытным кроликом и обезьянкой на показ одновременно; профессор, конечно, меня не помнила - сколько у неё таких консультирующихся, а я - да, помнила; но не осмелилась напомнить...). А тогда 25 марта 1980 года на той консультации было что-то сказано про "туберкулёзный гонит" и предложено не откладывать дело и везти меня в санаторий "Кирицы" (Рязанская область) - там и места как раз есть. В тот же вечер папа повёз меня в "Кирицы". Мы приехали не то поздно вечером, не то ночью, переночевали в какой-то маленькой гостинице. А утром 26 марта папа привёл меня в приёмный покой санатория "Кирицы"...

Слёзы теперь я уже не сдерживала. Папа при мне не плакал. Много лет спустя он расскажет, как еле сдерживался при мне, но выйдя - плакал. Как жалко ему было оставлять меня такую маленькую (8 лет), плачущую. Конечно, он мне внушал, что так надо, чтобы вылечиться, подбадривал, как мог. Меня же очень интересовало, надолго ли я останусь в этом санатории. При поступлениеи мне сказали, что я пролежу у них месяца три - то ли не хотели расстраивать ещё больше, то ли и в самом деле так полагали...

Я вернусь домой в июле 1982 года. И не из "Кириц", а из НИИ им. Турнера (Пушкин, пригород Ленинграда). А в марте 1983 меня снова положат в Турнера. И окончательно я воссоединюсь с семьёй в июне 1984 года.

В общей сложности 3,5 года моего детства прошли за сотни километров от родителей. Родные, конечно, приезжали иногда - один раз в 2-3 месяца. Стоит ли говорить, как тяжело переносить разлуку с семьёй, когда тебе 8-12 лет. И каждый отъезд родителей - слёзы. Умом уже понимала, что нельзя расстраивать родных, надо держаться. Но сдерживать чувства в этом возрасте - очень сложно (в любом сложно). Рядом со мной видела детей, которые болели тяжелее, чем я; или их родной дом был не за сотни, а за тысячи километров, и навещали их реже, чем меня; или в больнице лежали по 5-6 лет. А каково оно лежалось детям в этих больницах долгосрочного лечения - я в другой раз расскажу. А пока сидим дома и не высовываемся без лишней надобности.

О текущем моменте

У нас -  второй день тотального карантина.

Минувшие выходные показали, что французы дома сидеть не собираются. А намечающаяся настоящая весенняя погода надежду на гражданскую ответственность убивает окончательно. Поэтому французский президент в понедельник вечером снова обратился к народу, рефреном повторяя фразу: "Мы - на войне" (чтоб уж пробрало этот народ наконец-то), правда тут же смягчая: "На санитарной, конечно".

Учебные заведения (от яслей до университетов) были переведены на "удалёнку" с понедельника ещё предыдущим (12 марта) обращением.
Карантин - не каникулы. И Максим, и Наташа (она у себя) получают и материалы к изучению, и задания, которые надо выполнять.
При этом колледж Максима не закрыт: дети медперсонала (от санитарок до врачей, список профессий был дан) могут продолжать посещение школы, даже питание организовано. Но школьные автобусы из деревень больше не ездят - родители должны сами привезти ребёнка в школу.

В воскресенье во Франции был первый тур муниципальных выборов. Второй будет в июне - теперь всё переносится. Жители нашего городка сделали так, чтобы второго тура у нас не было - с первого тура переизбрали действующего мэра. На избирательных участках народ, стоя в очереди, соблюдал разметку на полу (примерно 1 метр между стоящими). По ходу очереди стоял диспенсер с дезинфицирующим гелем, народ и ручки свои принёс (проголосовав и выйдя из кабинки надо поставить подпись). Документы (идентификационную и электоральную карты) обычно даём отмечающему, но в этот раз всё предъявляли держа в своих руках. Даже шторку в кабинку просили локтем открывать. На выходе тоже можно было продезинфицировать руки. Вот так всё чинно...

А за пределами избирательных участков был полный разгул. Кажется, все мужики  (особенно 60+) после голосования ломанулись в табачную лавку (бары были уже закрыты). Ну, а народ помоложе и с детьми - в магазин (у нас в городке в воскресенье утром только один супермаркет открыт). Мы с Тьерри тоже были в магазине. Купили всё, что хотели. Единственное - пришлось взять розовую туалетную бумагу (я-то люблю, чтобы всякие салфетки/бумаги были белыми).
Тем временем, магазины шлют нам сообщения, типа "узбагойтесь, у нас всё есть и будет".

Верю, что всё будет. Теперь-то народ точно за просто так не гуляет не то, что по магазинам, а вообще по улице. Потому что после понедельничного выступления Макрона выходить из дома можно только со специальной бумагой, которая по сути является честным словом в письменном виде. Формуляр можно или распечатать и заполнить, или написать эту "объяснительную" от руки. На выход из дома может быть пять причин:

1. Перемещения, связанные с работой (строго от дома до работы и обратно + во время работы, если того требует работа). Причём надо предъявить справку с работы, что организация работы на удалении невозможна.
2. Перемещения для покупок необходимого для жизни + в учреждения, указанные в списке (аптеки, например).
3. Перемещения, связанные со здоровьем.
4. Перемещения по неотложным семейным обстоятельствам (уход за больными, пожилыми, присмотр за детьми и т.п.)
5. Короткие перемещения около места жительства, связанные с физической активностью (только индивидуальной!), выгулом животных.

Вот так-то. В очередной раз можно оценить все преимущества жития в индивидуальном доме. У нас участок хоть и маленький, но всё равно можно выйти подышать воздухом, сделать гимнастику, попрыгать на скакалке... Скакать я не могу, поэтому собираюсь вымыть ворота, а то они за зиму из белых превратились в зелёные. Как раз весна должна начаться (но почему-то пока холодновато у нас).

Тьерри эту неделю ездит на работу, а на следующей неделе будет работать из дома.
Наташа сидит в своём скворечнике с видом на верхушку Эйфелевой башни.
Многие её однокурсники покинули Париж и разъехались по домам. А Наташа посмотрела и увидела, что все поезда из Парижа к нам отменены до 22 марта. А дальше никто ничего сказать не может. Так-то у неё билеты к нам уже куплены на 5 апреля (это обычные плановые каникулы и билеты Наташа купила ещё в феврале). Будет обидно, если Наташа не сможет приехать на каникулы в апреле. Но мы с ней это уже обсудили. Страшного в этом ничего нет. Главное - чтобы все были здоровы.