May 2nd, 2020

Санаторий "Кирицы". Часть 3.

В самом конце августа 1980 года нас надо было возвращать из летних павильонов в здания. Как я уже писала, в то лето построили новый корпус, и нас должны были перевести туда. Что и было сделано. Начался новый учебный год - мой 3-й класс.

В новом корпусе жить стало лучше, жить стало веселей. Во-первых, у нас с мальчиками теперь были разные палаты. Во-вторых, девочек за лето прибавилось, а позднее, в течение года ещё немного подтянулось. Сейчас уже точно не помню, но нас теперь было 9-10. Мальчиков всё равно было больше - две палаты. Поэтому на уроки не мальчиков привозили к нам, а нас к ним (на кроватях, конечно). Во-вторых, теперь у нас не отбирали ручки и прочие канцелярские принадлежности. Более того - с новыми девочками появились даже нитки и спицы (иголки мы и раньше уже припрятывали), и я тоже попросила маму привезти мне в следующий приезд пряжу и спицы (я уже умела немного вязать; вот были времена  - уже в 7-8 лет знали чулочную вязку и платочную).
А ещё нам стали приходить посылки. Точнее, посылки или бандероли и раньше родственники могли присылать, но если раньше посылки открывали где-то на медсестринском посту, то теперь их стали открывать на наших глазах. Особенно мне запомнилась посылка от моей сестры, которая тогда была студенткой и их студотряд работал где-то на юге. Она прислала мне большую посылку с яблоками и грушами, очень вкусными и сочными. Помню, что посылочный ящик был с дырками (наверное, тогда были такие для посылки фруктов).

Я продолжала скучать по дому, но не могла не оценить того, что дышать стало как-то легче. Пришли новые медсёстры и воспитатели. Можно было интереснее проводить свободное от лечения и учёбы время. Мы вязали, шили (куклам), играли в разные игры (в которые можно играть сидя и лёжа в кроватях). Игры, кстати, зачастую были весьма полезные для общего развития - в города, например; или когда надо на заданную букву найти город, реку, животное, растение  и чего-то там ещё. Мы были из разных городов и республик СССР, и этот факт способствовал изучению географии страны и открытию её этнического разнообразия. Однажды кому-то привезли большую карту СССР. Я очень любила её читать и разглядывать.
Любовь к чтению книг тоже нарастала именно в тот год. Поскольку выбор у нас был только из тех книг, что нам привозили родители, то мы их друг другу передавали, прочитывали и ждали, когда привезут другие. Стоит ли говорить, что учебник "Родная речь" был прочитан мною полностью в первую четверть.
К нам продолжали "привозить кино" - раз в две недели примерно. Но я почему-то уже тогда предпочитала оставаться одна в палате и что-нибудь читать или разглядывать карту. То же самое было и с телевизором (он был в палате мальчиков) - если был какой-нибудь детский фильм или мультфильм, нас могли привезти смотреть. Но не помню, чтобы я смотрела в тот год телевизор.

Другим увлечением продолжали быть песенники. Это дело я любила. Однажды в песеннике у одной девочки я увидела две песни, которые показались мне какими-то не обычными, не про "люблю тебя - и я тебя". Одна из них так прямо сразу в душу запала, я перечитывала её как стихотворение и она мне всё больше нравилась. Конечно, обе песни я переписала в свой песенник. Авторы песен нас мало интересовали, но мы записывали, кто поёт песню. Так вот обе эти песни пел ВИА "Машина времени" (так было записано в песеннике девочки; собственно так оно и было - ведь именно тот период они стали ВИА, прикрепившись к "Росконцерту"). Я про такой ВИА никогда ещё не слышала, по телевизору и радио такого не было. Девочка сказала, что эти песни есть на магнитофоне у её папы. Но напеть мотив она так и не смогла. До момента, когда я узнаю мотив, пройдёт почти два года. Но стихи Макаревича вошли в мою жизнь в тот год. Одни стихи были не очень понятны, но всё равно нравились тем, что отличались от патриотических и лирических композиций тех лет. Это были "Марионетки". А стихи, которые были понятны, гнали прочь тоску и вселяли надежду на лучшее, были песней "Поворот"...

Изменения были и в бытовой стороне нашей больничной жизни. Уже можно было хранить при себе свою одежду, её не заставляли сдавать в стирку после купания. Но зачастую приходилось сдавать - ведь если не сдашь, то надо самой постирать. Хорошо было детям из Рязанской области - к ним родители приезжали раз в 1-3 недели и привозили смену белья. Ко мне приезжали раз в 2-3 месяца. Поэтому я сдавала платья и халаты в стирку, а мелочь стирала сама - просила ходячих девочек принести тазик с водой и стирала в кровати (обычным туалетным мылом). И не я одна такая была, и было нам по 9 лет. После того, как ко мне не вернулось одно моё платье, а потом и другое (после сдачи в общую стирку), я начала и платья сама стирать. Сушили мы свои "постирушки" на спинках кроватей. А потом в какой-то момент в нашей палате появился утюг. Почему вдруг гладильную доску с утюгом решили поставить в нашу палату, я не знаю. Но даже медсёстры приходили гладить свои халаты к нам. Практическая польза от утюга для нас заключалась в двух моментах. Во-первых, утюгом, как оказалось, можно ускорить время сушки. А во-вторых... а во-вторых, утюгом можно отлично... жарить хлеб! Хлеб, который раздавали на приём пищи, мы припрятывали до вечера, чтобы вечером ходячие девочки нам его пожарили утюгом (утюги в 1980-81 годах, как вы понимаете, были основательные, с железными подошвами, безо всяких там покрытий). И хлеб этот был (или казался) очень вкусным. Я в санатории ела плохо - мне совершенно не нравилась больничная еда, а вот хлеб, да ещё жареный - очень даже нравился.

У меня, кстати, есть две фотографии из того года.
Здесь видно привязанный к спинке кровати кармашек - место хранения предметов первой необходимости. Другое место хранения было под кроватью - предусмотренная конструкцией кровати корзинка.


С кроватью, как видно, мне повезло. Я точно не помню, как тогда распределили эти новые кровати, но, наверное, заменяли самые старые и негодные. А те, которые ещё были на ходу (пусть и страшные покоцанные), видимо, не заменяли.



Персонал был более дружелюбный, чем в начале моего пребывания в "Кирицах". Запомнились две добрые медсестры. Одна из них была прекрасной рассказчицей и много интересного рассказывала про историю этой местности. А другая хорошо пела. Мы с девочками, кстати, иногда делали концерты для персонала (сами, по своей инициативе - пели, рассказывали стихотворения).
Но были и не очень добрые медсёстры, нянечки и воспитатели. Но они не запомнились. Помню только чувства: легкости на сердце, когда в одну смену работали все "хорошие", и наоборот - как сжималось всё внутри, когда начиналась смена "злых".

А теперь - про лечение. Я продолжала принимать противотуберкулёзные препараты, и моя нога всё так же была закована в лангету. Зимой (а, может, и поздней осенью - теперь уже и не вспомнить) я стала чувствовать боли в руках, в лучезапястных суставах. И два сустава на пальцах опухли и стали хуже гнуться. Особенно скованность в движениях чувствовалась по утрам. Я, конечно, об этом сказала врачам. И ещё температура была в районе 37-37,2 всю ту зиму (а, может, и дольше). Сейчас, с высоты прожитых с болезнью лет, я не могу понять, почему врачи тогда не видели моего настоящего диагноза. Я не знаю, чтО там было с анализами, но вот эти утренние боли, деформации мелких суставов, субфебрильная температура - просто картина маслом для ревматоидного артрита. Почему в этом направлении мои санаторские врачи даже не думали? А то, что не думали, я просто уверена. Потому что весной мне решили сделать биопсию.

Как объяснял врач, мне под общим наркозом сделают небольшой разрез на колене и возьмут кусочек ткани на анализ. Значит ли это, что всё ещё думали в направлении туберкулёза или ещё чего? Не знаю. Но вот наступил день (это было в начале мая 1981 года), когда меня, внепланово искупанную накануне вечером, с утра привезли в предоперационную палату. И тут вдруг...
Мне сказали, что перед операцией меня покажут одному доктору, который приехал из Ленинграда для консультации других детей, ну и меня заодно посмотрит. Фамилия доктора была Андрианов. Этот доктор очень по-доброму со мной разговаривал, смотрел руки, колено... Потом ушёл и вскоре вернулся, чтобы сказать, что сейчас меня вернут в палату, никакой биопсии мне делать не будут. Я думаю, что именно он и установил мой настоящий диагноз. По крайней мере, заподозрил его с высокой вероятностью. Потому что после этой консультации изменилось моё лечение. Отменили все противотуберкулёзные таблетки, назначили красивые розовые таблетки под названием бруфен. Потом сняли лангету и сказали начинать понемногу сгибать ногу.
После окончания учебного года нас, как обычно, перевезли из корпуса в летние павильоны. И в начале июня мне сказали, что меня готовят ставить на ноги, т.е. вот-вот мне разрешат ходить...