Category: медицина

Category was added automatically. Read all entries about "медицина".

Санаторий "Кирицы". Часть 4.

Начало июня 1981 года было радостным - мне разрешили ходить. Я помню, как мне принесли костыли и сказали, чтобы я попробовала встать. Кроме костылей, с двух сторон меня страховали медсестра и ещё кто-то (нянечка? или даже врач?). Я встала, и земля сразу поплыла у меня под ногами - я, поддерживаемая с двух сторон, тут же снова рухнула на кровать. Один год и два месяца, проведённые в кровати давали о себе знать. Я сделала ещё пару попыток встать - и уже получилось удержаться на костылях несколько секунд. Мало-помалу я начала вставать и сама - сначала просто стояла около кровати, а потом начала ходить. Уже через несколько дней я окончательно освоилась с вертикальным положением и достаточно быстро начала ходить на костылях.

Примерно к этому времени относится одно происшествие, которое почему-то хорошо сохранилось в моей памяти. Впрочем, "почему-то" тут лишнее - происшествие хоть и маленькое, но в нём наслоено множество чувств - от голода до страха и унижения - такое не забудешь. А по прошествии лет к этим чувствам добавляется ещё и смех, хоть и с горьким привкусом.

Как я уже писала, на дворе стояло начало лета, и мы уже жили в летних павильонах. В нашем павильоне кровати девочек стояли сразу за шкафом, отделяющем медсестринский пост от собственно отделения с кроватями. Каждый вечер после ужина недорозданный хлеб (уже порезанный на куски для раздачи детям, но невостребованный) оставался в эмалированном ведре. И ведро это стояло у медсестры. Утром в это ведро просто докладывали свежего хлеба (а, может, иногда и не докладывали) и раздавали нам уже на завтрак, а то и на обед. В любом случае, это был просто порезанный на куски хлеб, уже даже не первой свежести, который, в общем-то и предназначался нам, детям. Сейчас, наверное, сложно представить, что в столовой могут подать вчерашний, а то и позавчерашний хлеб, к тому же уже явно начинающий черстветь. А в детском (лечебном!) санатории начала 80-х это была норма. И вот однажды поздним вечером  нам, девочкам, сильно захотелось есть. Я бы даже сказала жрать :). Наша медсестра куда-то отошла (она слыла ведьмой и оборотнем, но об этом я потом расскажу). И мы решили пойти "на дело". Коллектив делегировал меня и ещё одну девочку, как самых ходячих, проникнуть на медсестринский пост и набрать из ведра хлеба. Шкаф обегать было рисковано - если медсестра вдруг находилась бы даже на другом конце павильона, она могла бы нас "засечь". И мы решили проползти под шкафом. И проползли. Хотя моя ещё не полностью сгибающаяся нога и немного мешала делу, но только лишь немного. И вот мы уже взяли несколько кусков хлеба и тут... на пороге возникла наша медсестра. Мы с Наташкой (моей подельницей) стояли перед ней с трусах и маечках (мы же по расписанию уже спать должны были), с понурыми головами, в руках у нас был хлеб. И она нас, конечно, начала допрашивать и стыдить.Мля! Голодные 10-летние тощие девочки, больные, видящие родителей два дня в два-три месяца, взяли из ведра несколько кусков начинающего черстветь хлеба! И их за это с позором отчитали! Хлеб, конечно, был положен обратно в ведро, а мы отправлены в свои кровати. На дворе страны, в которой уже был провозглашён развитой социализм, и повсюду гремел лозунг "Всё лучшее - детям!", стоял 1981 год. Вот как можно было не отдать нам этот хлеб?
Хотя тут уж сразу ещё один момент освещу. Медсёстры, понятно, были разные. Были такие, которые разрешали нам самим (ходячим детям) ходить в корпус, куда привозили письма и посылки. И это мы очень любили. Когда ты приходишь, как почтальон, и разносишь письма или посылки и бандероли. А иногда и мне самой приходила посылка, и я с нетерпением несла её до павильона, чтобы там вскрыть. Но были и такие медсёстры, которые даже когда посылки приносили работники (а приносили они их на пост медсестры), вскрывали эти посылки сами и отдавали нам уже вскрытые. Ладно бы, если они вскрывали их в нашем присутствии, а они делали это на посту, закрывшись ширмой. Однажды мы одну медсестру нечаянно застали за воровством из наших посылок (по мелочи, конечно, - конфеты, может, ещё какая фигня, но всё-таки - каков сам факт!). Так что не отдать нам нами же честно стыренный наш же хлеб - это вообще по-доброму ещё.

Уж коль заговорила о медсёстрах, то продолжу. Врачи, кстати, почему-то мне плохо запомнились. Только один, но и то он вскоре уехал работать в другое место. А медсёстры были самые близкие в плане контакта. Были среди них молоденькие, которые приехали по распределению ещё год назад, и некоторые из них уже за этот год нашли себе женихов и собирались замуж. В общем и целом, они были неплохие и не злые. Только одна, красивая, была злее других (это её мы застукали за воровством из наших посылок). Одна медсестра была средних лет (та, которая хорошо пела) - она была самая добрая. Медсестра, которая была хорошая рассказчица с лета уже не работала (кажется, она была уже пенсионерка). И ещё одна медсестра - та, что засекла нас за тырением хлеба - была уже не молодая и злая. Даже в ее внешности было что-то демоническое. И кто-то сказал, что она - ведьма. Вечером она уходила, наверное, на прогулку. Иногда она наматывала круги вокруг павильона (пока мы засыпАли), а иногда мы её и не видели. Предполагаю, что поздно вечером, когда мы уже спали или как бы спали, она могла ходить гонять чаи или разговоры разговаривать к другим медсёстрам в соседние павильоны. Но для детского мозга это было слишком просто. И кто-то сказал, что она ведьма и по ночам ходит к оврагу (недалеко от павильонов был овраг) и воет там, и дальше была какая-то история про волков. А потом кто-то сказал, что, когда она заходит за заднюю стену павильона, то превращается в чёрную кошку. И как было не поверить во всё это, если она и в самом деле не отличалась человечностью.

...Тем временем я ходила всё увереннее - сначала с костылями, но примерно через месяц они были уже не нужны, и я стала обычной ходячей девочкой. Руки продолжали болеть, особенно по утрам, но я верила, что новое лечение поможет. Примерно, в июле мне сказали, что в августе должен приехать один доктор из Ленинграда и, возможно, моё лечение будет продолжено в другом месте. Мне исполнилось 10 лет, и я была полна надежд на выздоровление.

Дни проходили не так уж и плохо. Я подружилась с ходячими девочками из других павильонов (т.е. других отделений). Мы ходили к оврагу, много гуляли по территории санатория и даже выходили немного за его пределы. Можно было сходить в киоск "Союзпечать" - там были открытки, конверты, журнал "Кругозор", зубная трёхцветная паста "Taco" (кажется, эстонского производства) и ещё много чего интересного. Лежачие девочки иногда просили нас что-то купить им. Ну, и мне тоже родители уже оставляли немного денег на мелкие радости и надобности. Но самые приятные моменты из того лета у меня связаны с запахом роз (на территории в отдалении от павильонов были устроены несколько аллей с розами и я любила туда ходить за красотой и запахом) и с прогулками вот сюда (фото из блога Вадима Разумова):



С одной девочкой мы приходили сюда почти каждый день. Кажется, нам вообще-то нельзя было сюда приходить. Я помню, что иногда нас разворачивали и ругали, что мы туда ходим. Но нас тянуло туда. Там было просторно, никто там не гулял, зато росли груши и вообще было хорошо.

Поскольку было лето, то, очевидно, была напряжёнка с персоналом. Нянечки, вроде, и были, но то ли они работали на несколько павильонов, то ли просто недобросовестно выполняли свои обязанности, но я помню, что довольно часто нам, ходячим, приходилось приносить и выносить судна нашим лежачим подружкам.

Воспитатели тоже, видимо, были в отпусках и часто сменялись. Какое-то время воспитателем была наша будущая учительница английского. Мы должны были переходить в 4-й класс. В те годы начальная школа заканчивалась в 3-м классе и именно с 4-го класса начинали изучение иностранного языка (в обычных школах, не специализированных). Я знала, что мой класс в ярославской школе будет учить немецкий. Но мне почему-то хотелось учить английский. Я не переживала, что вернувшись домой, окажусь не со своим классом. Мне уже начало казаться, что я никогда домой не вернусь :). Да и поотвыкла я уже от своего класса, и думала, что и про меня там уже забыли. К тому же, папа был на очереди на получение трёхкомнатной квартиры, а значит всё равно придётся менять школу. Брат тоже учил английский (да так и не выучил :)), и я считала, что будет хорошо, если и я буду учить этот язык. Именно изучение иностранного языка мне казалось самым главным изменением моей новой учебной жизни, и я с нетерпением ждала начала уроков английского. Я постоянно расспрашивала нашу временную воспитательницу на предмет "А как по-английски ...?" Так я стала узнавать какие-то слова и они мне очень нравились.
Другой запомнившийся воспитатель был мужчина, уже в годах. Вроде бы, раньше он был кем-то значимым в санатории, а с уходом на пенсию понизился до воспитателя. Он появился у нас примерно в августе. Дяденька этот был добрый, приносил нам яблоки из своего сада, рассказывал много интересного про Кирицы и окрестности. Я ещё вспомню о нём добрым словом.

Летом я ждала и решения моей дальнейшей участи в плане лечения. Мне сказали, что должен приехать врач из Ленинграда для консультирования по лечению некоторых детей. Я входила в число этих некоторых. Это должен был быть врач из того же НИИ, что и видевший уже меня доктор Андрианов. Очевидно, чтобы подтвердить или опровергнуть подозрения на другой диагноз.
Доктор Алякин приехал в августе. Он тоже был добрый. Не больше пяти минут он смотрел мои снимки, анализы и суставы, а потом как-то весело сказал: "Поедешь ко мне лечиться?" Как будто я это решала. Конечно, поеду! Тем более - в Ленинград! Участь моя была решена! Оставалось ждать оформления всех нужных бумаг для перевода меня из "Кириц" в НИИ им. Турнера...

Санаторий "Кирицы". Часть 3.

В самом конце августа 1980 года нас надо было возвращать из летних павильонов в здания. Как я уже писала, в то лето построили новый корпус, и нас должны были перевести туда. Что и было сделано. Начался новый учебный год - мой 3-й класс.

В новом корпусе жить стало лучше, жить стало веселей. Во-первых, у нас с мальчиками теперь были разные палаты. Во-вторых, девочек за лето прибавилось, а позднее, в течение года ещё немного подтянулось. Сейчас уже точно не помню, но нас теперь было 9-10. Мальчиков всё равно было больше - две палаты. Поэтому на уроки не мальчиков привозили к нам, а нас к ним (на кроватях, конечно). Во-вторых, теперь у нас не отбирали ручки и прочие канцелярские принадлежности. Более того - с новыми девочками появились даже нитки и спицы (иголки мы и раньше уже припрятывали), и я тоже попросила маму привезти мне в следующий приезд пряжу и спицы (я уже умела немного вязать; вот были времена  - уже в 7-8 лет знали чулочную вязку и платочную).
А ещё нам стали приходить посылки. Точнее, посылки или бандероли и раньше родственники могли присылать, но если раньше посылки открывали где-то на медсестринском посту, то теперь их стали открывать на наших глазах. Особенно мне запомнилась посылка от моей сестры, которая тогда была студенткой и их студотряд работал где-то на юге. Она прислала мне большую посылку с яблоками и грушами, очень вкусными и сочными. Помню, что посылочный ящик был с дырками (наверное, тогда были такие для посылки фруктов).

Я продолжала скучать по дому, но не могла не оценить того, что дышать стало как-то легче. Пришли новые медсёстры и воспитатели. Можно было интереснее проводить свободное от лечения и учёбы время. Мы вязали, шили (куклам), играли в разные игры (в которые можно играть сидя и лёжа в кроватях). Игры, кстати, зачастую были весьма полезные для общего развития - в города, например; или когда надо на заданную букву найти город, реку, животное, растение  и чего-то там ещё. Мы были из разных городов и республик СССР, и этот факт способствовал изучению географии страны и открытию её этнического разнообразия. Однажды кому-то привезли большую карту СССР. Я очень любила её читать и разглядывать.
Любовь к чтению книг тоже нарастала именно в тот год. Поскольку выбор у нас был только из тех книг, что нам привозили родители, то мы их друг другу передавали, прочитывали и ждали, когда привезут другие. Стоит ли говорить, что учебник "Родная речь" был прочитан мною полностью в первую четверть.
К нам продолжали "привозить кино" - раз в две недели примерно. Но я почему-то уже тогда предпочитала оставаться одна в палате и что-нибудь читать или разглядывать карту. То же самое было и с телевизором (он был в палате мальчиков) - если был какой-нибудь детский фильм или мультфильм, нас могли привезти смотреть. Но не помню, чтобы я смотрела в тот год телевизор.

Другим увлечением продолжали быть песенники. Это дело я любила. Однажды в песеннике у одной девочки я увидела две песни, которые показались мне какими-то не обычными, не про "люблю тебя - и я тебя". Одна из них так прямо сразу в душу запала, я перечитывала её как стихотворение и она мне всё больше нравилась. Конечно, обе песни я переписала в свой песенник. Авторы песен нас мало интересовали, но мы записывали, кто поёт песню. Так вот обе эти песни пел ВИА "Машина времени" (так было записано в песеннике девочки; собственно так оно и было - ведь именно тот период они стали ВИА, прикрепившись к "Росконцерту"). Я про такой ВИА никогда ещё не слышала, по телевизору и радио такого не было. Девочка сказала, что эти песни есть на магнитофоне у её папы. Но напеть мотив она так и не смогла. До момента, когда я узнаю мотив, пройдёт почти два года. Но стихи Макаревича вошли в мою жизнь в тот год. Одни стихи были не очень понятны, но всё равно нравились тем, что отличались от патриотических и лирических композиций тех лет. Это были "Марионетки". А стихи, которые были понятны, гнали прочь тоску и вселяли надежду на лучшее, были песней "Поворот"...

Изменения были и в бытовой стороне нашей больничной жизни. Уже можно было хранить при себе свою одежду, её не заставляли сдавать в стирку после купания. Но зачастую приходилось сдавать - ведь если не сдашь, то надо самой постирать. Хорошо было детям из Рязанской области - к ним родители приезжали раз в 1-3 недели и привозили смену белья. Ко мне приезжали раз в 2-3 месяца. Поэтому я сдавала платья и халаты в стирку, а мелочь стирала сама - просила ходячих девочек принести тазик с водой и стирала в кровати (обычным туалетным мылом). И не я одна такая была, и было нам по 9 лет. После того, как ко мне не вернулось одно моё платье, а потом и другое (после сдачи в общую стирку), я начала и платья сама стирать. Сушили мы свои "постирушки" на спинках кроватей. А потом в какой-то момент в нашей палате появился утюг. Почему вдруг гладильную доску с утюгом решили поставить в нашу палату, я не знаю. Но даже медсёстры приходили гладить свои халаты к нам. Практическая польза от утюга для нас заключалась в двух моментах. Во-первых, утюгом, как оказалось, можно ускорить время сушки. А во-вторых... а во-вторых, утюгом можно отлично... жарить хлеб! Хлеб, который раздавали на приём пищи, мы припрятывали до вечера, чтобы вечером ходячие девочки нам его пожарили утюгом (утюги в 1980-81 годах, как вы понимаете, были основательные, с железными подошвами, безо всяких там покрытий). И хлеб этот был (или казался) очень вкусным. Я в санатории ела плохо - мне совершенно не нравилась больничная еда, а вот хлеб, да ещё жареный - очень даже нравился.

У меня, кстати, есть две фотографии из того года.
Здесь видно привязанный к спинке кровати кармашек - место хранения предметов первой необходимости. Другое место хранения было под кроватью - предусмотренная конструкцией кровати корзинка.


С кроватью, как видно, мне повезло. Я точно не помню, как тогда распределили эти новые кровати, но, наверное, заменяли самые старые и негодные. А те, которые ещё были на ходу (пусть и страшные покоцанные), видимо, не заменяли.



Персонал был более дружелюбный, чем в начале моего пребывания в "Кирицах". Запомнились две добрые медсестры. Одна из них была прекрасной рассказчицей и много интересного рассказывала про историю этой местности. А другая хорошо пела. Мы с девочками, кстати, иногда делали концерты для персонала (сами, по своей инициативе - пели, рассказывали стихотворения).
Но были и не очень добрые медсёстры, нянечки и воспитатели. Но они не запомнились. Помню только чувства: легкости на сердце, когда в одну смену работали все "хорошие", и наоборот - как сжималось всё внутри, когда начиналась смена "злых".

А теперь - про лечение. Я продолжала принимать противотуберкулёзные препараты, и моя нога всё так же была закована в лангету. Зимой (а, может, и поздней осенью - теперь уже и не вспомнить) я стала чувствовать боли в руках, в лучезапястных суставах. И два сустава на пальцах опухли и стали хуже гнуться. Особенно скованность в движениях чувствовалась по утрам. Я, конечно, об этом сказала врачам. И ещё температура была в районе 37-37,2 всю ту зиму (а, может, и дольше). Сейчас, с высоты прожитых с болезнью лет, я не могу понять, почему врачи тогда не видели моего настоящего диагноза. Я не знаю, чтО там было с анализами, но вот эти утренние боли, деформации мелких суставов, субфебрильная температура - просто картина маслом для ревматоидного артрита. Почему в этом направлении мои санаторские врачи даже не думали? А то, что не думали, я просто уверена. Потому что весной мне решили сделать биопсию.

Как объяснял врач, мне под общим наркозом сделают небольшой разрез на колене и возьмут кусочек ткани на анализ. Значит ли это, что всё ещё думали в направлении туберкулёза или ещё чего? Не знаю. Но вот наступил день (это было в начале мая 1981 года), когда меня, внепланово искупанную накануне вечером, с утра привезли в предоперационную палату. И тут вдруг...
Мне сказали, что перед операцией меня покажут одному доктору, который приехал из Ленинграда для консультации других детей, ну и меня заодно посмотрит. Фамилия доктора была Андрианов. Этот доктор очень по-доброму со мной разговаривал, смотрел руки, колено... Потом ушёл и вскоре вернулся, чтобы сказать, что сейчас меня вернут в палату, никакой биопсии мне делать не будут. Я думаю, что именно он и установил мой настоящий диагноз. По крайней мере, заподозрил его с высокой вероятностью. Потому что после этой консультации изменилось моё лечение. Отменили все противотуберкулёзные таблетки, назначили красивые розовые таблетки под названием бруфен. Потом сняли лангету и сказали начинать понемногу сгибать ногу.
После окончания учебного года нас, как обычно, перевезли из корпуса в летние павильоны. И в начале июня мне сказали, что меня готовят ставить на ноги, т.е. вот-вот мне разрешат ходить...

Санаторий "Кирицы". Часть 1.

Все фотографии к этой записи взяты из блога Вадима Разумова.

Село Кирицы находится в Спасском районе Рязанской области. Это очень красивое место.





Бывшая усадьба С.П. фон Дервиза, как и многие подобные усадьбы, после прихода советской власти была экспроприирована. В 1934 году все строения и земли, принадлежавшие когда-то фон Дервизу, были переданы в ведение Наркомздрава и вскоре там открыли санаторий для больных внелёгочными формами туберкулёза. Лечить-то людей надо было, а где же ещё устраивать лечебницы, как не в бывших усадьбах.

В этот самый санаторий и привёз меня папа 26 марта 1980 года. Он купил мне кое-какие вещи, необходимые для больничной жизни (я уже писала, что, уезжая из Ярославля, никто не думал о госпитализации, и у меня не было с собой ни смены белья, ни тетрадок, ни ручек…). И папе надо было возвращаться.

Так я впервые оказалась за сотни километров от родителей.  На первые три недели при поступлении в этот санаторий детей помещали в так называемый изолятор. Наверное, эти три недели были нужны, чтобы убедиться, что дети не больны ничем заразным, истребить вшей (поступали дети и из детдомов, и из неблагополучных семей), собрать нужные для начала лечения анализы. В общем-то, всё по уму и правильно. В изоляторе мне было предписано находиться в кровати, но разрешали ходить в туалет и вставать для приёма пищи. Правда, палата была общая (!) – мальчики и девочки в одной палате (хоть и по разным сторонам большой комнаты), и дети в изоляторе были разновозрастные (7-14 лет). Дошкольники, кажется, были в другой комнате. Где-то в середине апреля истекли положенные три недели, и меня перевели в отделение, соответствующее моей болезни и возрасту.

Пытаюсь вспомнить, в каком именно из строений находилось наше отделение. То ли здание, где олени у въезда:



то ли бывший хозяйственный флигель:



Как бы то ни было, но начался худший период моего детства.
Почти все дети, лежавшие в отделении, в которое меня положили, имели диагноз «болезнь Пертеса». А мне тогда ставили туберкулёзный гонит. Так что я опять оказалась «везунчиком».
Детям с болезнью Пертеса не разрешалось не то, что вставать, а даже сидеть. Вы можете себе представить ребёнка, который должен лежать на спине не один год (а меньше года там никто не лежал)? Мне даже интересно – протоколы лечения с тех пор изменились или где-то сейчас дети так же прикованы к кроватям? Чтобы дети не садились и уж тем более не вставали, на кровать крепили поверх простыни и затягивали под матрасом так называемые фиксаторы. Бретели фиксатора перекидывались через плечи, проходили через подмышки, и таким образом ребёнок был привязан к кровати. Кажется, ещё был какой-то ремень в районе нижней части грудной клетки (чтоб уж наверняка).

Делали это не зря. Удержать детей, не имеющих болей, и полных энергии, не могли даже фиксаторы. Дети научились их ослаблять и вылезать из них, некоторые даже перемещались по палате. Про самых отчаянных и недисциплинированных говорили, что они «бегают». Обычно этим отличались мальчишки, девочки «бегали» редко. Термин «бегать» был не случаен. Ведь почти всегда в палате находился какой-нибудь надзиратель – как правило, воспитатель; реже – нянечка или медсестра. Но если случался момент, когда никого из взрослых в палате не было, вот тут и вылезали из своих фиксаторов мальчишки, которым нужно было или что-то взять у друга, или сделать какую-нибудь пакость девочкам, или просто покуражиться. А поскольку все понимали, что в любой момент в палату может войти взрослый, то сделать запланированное надо было быстро, бегом, - чтобы успеть вернуться в кровать и влезть в фиксатор. Если таких «бегающих» засекали, то ругали, угрожали выпиской, наказывали.

Мне в отличие от остальных разрешалось сидеть (у меня же больным местом было колено). И это уже было большое облегчение «кроватного заточения». Но вставать и ходить запрещалось. На ногу мне сделали гипсовую лангету, в которую вкладывалась моя нога от бедра и до ступни (включительно) и привязывалась бинтом. Снимать её разрешалось только на купание.

Запрет на ходьбу был абсолютным. Т.е. мы ели, учились, ходили в туалет – всё в кровати. Когда я поступила, в нашем классе (весь класс был в одной большой палате) была одна-единственная девочка. Она уже была «ходячая», её готовили к выписке. И тут появилась «сидячая» я. Правда, совсем скоро нас уже было трое, а потом и четверо девочек. Остальные в классе – мальчишки. Всего нас было человек 25 примерно. Кровати стояли рядами, кровати девочек чуть в сторонке (но в той же палате!). Судна для туалета приносили по расписанию, причём справить «большую нужду» можно было только после «тихого часа» (в 16 часов). Если кто-то захочет вне расписания (даже «по-маленькому») – не поверите – за это могли заругать. Так что лучше было не хотеть в туалет не по расписанию.

Уроки у нас были в первой половине дня. Учебники выдавали на занятия и на время выполнения домашних заданий (после полдника). Тетради, которые нам покупали родители, у нас забирали, все тетради (и чистые, и рабочие) находились у учителя или воспитателя, нам их выдавали по мере надобности, т.е. на время занятий и выполнения домашних заданий. То же – с ручками и карандашами. Насколько помню, объяснением было, что мы же ими могли глаза выколоть – себе или соседу, или ещё какое увечье нанести. Ну да - а что ещё дети, прикованные к кроватям, могут с ручками и карандашами делать…
Конечно, иногда удавалось спрятать какой-нибудь предмет. Я уверена, что именно с тех пор у меня обострённое чувство собственности.
Чтобы мы могли писать лёжа и сидя в кровати, у нас были деревянные доски, которые мы подкладывали под тетрадь.

После уроков был обед, потом «тихий час», потом раздавали судна, потом полдник, потом делали уроки или что-нибудь более интересное. В этот момент раздавали ручки, карандаши, листочки для рисования или для письма домой. Конверты разрешали хранить у себя. Именно в то время я научилась писать письма, подписывать конверты… Дышите глубже – письма наши проверяли. Написав письмо, мы должны были сдать его на проверку воспитателю, и только после проверки можно было запечатывать его в конверт. Я помню, как однажды меня заставили переписывать письмо, в котором я просила родителей прислать мне один рубль. Воспитательница мне устроила настоящий допрос – зачем ты просишь у родителей деньги, чего тебе не хватает?... Я честно сказала, что у меня больше нет конвертов и ещё хотела бы купить открыток (поздравлять с днями рождениями) – нашей ходячей девочке разрешали дойти до ларька «Союзпечати», который был где-то совсем рядом. На это мне было сказано, что поздравлять можно и на простой бумаге, а конверты можно и попросить прислать. Я так и стала делать – в каждом письме просила родителей мне прислать два конверта (так у меня был хоть какой-то запас).

Купали нас раз в неделю. Увозили на каталках в ванную комнату. Грязную одежду отвозили в прачечную, из которой привозили в середине недели и раздача чистой одежды – это был отдельный номер. Нянечка доставала из мешка по одной одежде - майку/трусы/халат/рубашку – и спрашивала, чьё это. Несмотря на то, что некоторая одежда была маркирована родителями, она всё равно часто терялась. А меня же положили в санаторий внезапно, у меня не было маркированной одежды, поэтому я оперативно начала учиться вышивать (иголки раздавали иногда на уроке труда и можно было попросить на время досуга - пользоваться в присутствии воспитателя). Как могла и где могла навышивала свою фамилию. Но это мало помогло. Многие вещи так и не вернулись ко мне, и постепенно я стала одета частично в своё, частично в то, что выдавали. Собственнические чувства крепчали.

Наступали тёплые дни. В мае в хорошую погоду нас стали вывозить на время «тихого часа» на солнце. Наша большая палата выходила на большой балкон-террасу. На неё нас и вывозили, чтоб уж совсем мы не стухли в нашей палате.
Я ждала конца июня (мне же при поступлении сказали, что я здесь на три месяца). Но приближался конец мая, а про выписку врач мне ничего не говорил...

Однажды, примерно в конце мая, после полдника, у двери, в дальнем углу палаты,  я увидела нашу медсестру и ещё двух людей в белых халатах. Медсестра указывала рукой в мой угол, а люди обводили головами палату, как будто искали кого-то… И вдруг сердце моё чуть не выпрыгнуло – это были мои папа и мама!!! Приехали!!!

Про изоляцию (личная история).

Вчера стало окончательно ясно, что Наташа не приедет к нам на каникулы. Мы, конечно, расстроены, что такая ситуёвина случилась в мире, и наша отдельно взятая семья от этой ситуёвины тоже страдает. Но мы исходим из того, что здоровье всех и каждого - превыше всего. И хотя ничего приятного нет в том, чтобы остаться в карантине одной в девяти квадратных метрах, но и пережить эту неприятность тоже можно.

Я со своей стороны как могу поддерживаю Наташу. Наташа и сама молодец. Не унывает. Да, одна. Да, в девяти квардартных метрах. Но зато её малюсенькая "стюдет" - очень светлая. И все удобства - личные, а не на этаже. И вид из окна - даже очень приличный. И само окно - большое, от пола до потолка, как балконная дверь. А ещё у Наташиной мамы (т.е. меня) есть история, которую Наташа знает и которая, возможно, отчасти тоже помогает ей принять этот момент изоляции как некое испытание, но которое вполне по силам девушке 20 лет.

Я решила изложить эту историю здесь со всей хронологией. Тем более, именно сегодня имеется для этого и повод - 40 лет начала моей изоляции от семьи. Эта изоляция в значительной мере повлияла на то, какой я стала, какие тараканы появились в моей голове, какие сложности социальной адаптации уже после выхода из той изоляции приходилось преодолевать в подростковом возрасте - в общем, на многое в моей жизни.

***

Всё началось 2 мая 1979 года. Может, и раньше, но именно в тот день моя мама заметила, что моё левое колено выглядит опухшим, отёчным. При этом у меня не было никаких болей, мне ничто не мешало бегать, прыгать, играть. Но с этого момента меня начали водить по врачам и 1 июня, когда у всех начались каникулы, меня первый раз в жизни положили в больницу. В нашу ярославскую детскую 3-ю больницу, которая и поныне там, где была в 1979 году. Там мне делали анализы, откачивали жидкость из колена (раза 4, каждую неделю, и я ни разу не пикнула, а мне ведь ещё только-только должно было исполнится 8 лет). Выписали меня 10 июля. Мы с семьёй съездили к бабушке, на родину моей мамы, совсем немного я побыла в Уткино, и в середине августа меня опять положили в ту же больницу. Выписали аккурат 31 августа, перед самым началом учебного года. Таким образом, из трёх месяцев летних каникул 1979 года два я провела в больнице. Но больница всё-таки была в родном городе, родители и брат навещали меня. И самое главное, я была уверена, что не зря лежу в больнице - меня же лечат, а значит вылечат. Ещё в мае я поступила в музыкальную школу, и как же я была рада, что начну учиться играть на пианино.

От физкультуры я теперь была освобождена, что вызывало даже зависть друзей-второклассников. При этом моё колено мне по-прежнему жить не мешало. Хотя мама, конечно, не разрешала мне сильно бегать и прыгать. И меня продолжали таскать по разным врачам, вплоть до тубдиспансера. Что там было по моим анализам, я не знаю. Я только понимала, что никто точно не может сказать, чтО за болезнь у меня. Тогда же я впервые оказалась в Москве - меня туда возил папа на какую-то консультацию. Там дали направление на другую консультацию, тоже в Москве. Вот на ту, вторую, консультацию в Москве (в институт им. Приорова) и повёз меня папа в конце марта уже 1980 года. Я помню, что уезжая из дома, у меня было очень скверно на душе, я еле сдерживала слёзы (а, может, и не сдерживала - не помню уже), но помню, что папа и мама меня убеждали, что если меня и положат в больницу в Москве, то не в этот раз. Сейчас - просто на консультацию. В Москве меня смотрела профессор Д. (игры судьбы - в 1985 году она опять будет меня смотреть, в Сочи; точнее, не смотреть, а показывать другим врачам - я к тому времени уже стану подопытным кроликом и обезьянкой на показ одновременно; профессор, конечно, меня не помнила - сколько у неё таких консультирующихся, а я - да, помнила; но не осмелилась напомнить...). А тогда 25 марта 1980 года на той консультации было что-то сказано про "туберкулёзный гонит" и предложено не откладывать дело и везти меня в санаторий "Кирицы" (Рязанская область) - там и места как раз есть. В тот же вечер папа повёз меня в "Кирицы". Мы приехали не то поздно вечером, не то ночью, переночевали в какой-то маленькой гостинице. А утром 26 марта папа привёл меня в приёмный покой санатория "Кирицы"...

Слёзы теперь я уже не сдерживала. Папа при мне не плакал. Много лет спустя он расскажет, как еле сдерживался при мне, но выйдя - плакал. Как жалко ему было оставлять меня такую маленькую (8 лет), плачущую. Конечно, он мне внушал, что так надо, чтобы вылечиться, подбадривал, как мог. Меня же очень интересовало, надолго ли я останусь в этом санатории. При поступлениеи мне сказали, что я пролежу у них месяца три - то ли не хотели расстраивать ещё больше, то ли и в самом деле так полагали...

Я вернусь домой в июле 1982 года. И не из "Кириц", а из НИИ им. Турнера (Пушкин, пригород Ленинграда). А в марте 1983 меня снова положат в Турнера. И окончательно я воссоединюсь с семьёй в июне 1984 года.

В общей сложности 3,5 года моего детства прошли за сотни километров от родителей. Родные, конечно, приезжали иногда - один раз в 2-3 месяца. Стоит ли говорить, как тяжело переносить разлуку с семьёй, когда тебе 8-12 лет. И каждый отъезд родителей - слёзы. Умом уже понимала, что нельзя расстраивать родных, надо держаться. Но сдерживать чувства в этом возрасте - очень сложно (в любом сложно). Рядом со мной видела детей, которые болели тяжелее, чем я; или их родной дом был не за сотни, а за тысячи километров, и навещали их реже, чем меня; или в больнице лежали по 5-6 лет. А каково оно лежалось детям в этих больницах долгосрочного лечения - я в другой раз расскажу. А пока сидим дома и не высовываемся без лишней надобности.